14:30 

Vladikmmm
Endie
М.Р.

Слышать твой голос – воистину странно. Ты не здороваешься и не спрашиваешь, как я живу. Просто говоришь:
- Завтра, в семь. В ресторане, где мы впервые встретились.
Я смотрю на протяжно гудящую трубку, словно пытаясь понять, что случилось.
Ты умер полтора года назад.
Умер – для меня.
Я помню твою квартиру – пепел сожженных эскизов, искромсанные холсты и – апогей всему – бритва в крошках краски и засохших капельках крови.
Разворошенная постель, смятые простыни и капельки крови – на белоснежных подушках.
Мои фотографии, твои пластинки. Открытые настежь окна, усыпанный снегом подоконник и плачущий пьяный декабрь за стеклом.
Ты умер.
И вот теперь звонишь мне.
Надо полагать, с того света.
Часы все также тихонько отсчитывают время, Боно все также поет о любви.
Ничто не изменилось.
Северный ветер все еще стучится в окно. Вот только вместо первого весеннего солнца на его крыльях летишь ты.

…ледяными каплями – на горячую кожу. Апельсиновый сок на тонких пальцах. Затушенная сигарета в бокале. Музыка напряженной тишины.
В воздухе –между нами – искры.
Кислород отказывается поступать в легкие, кровь не хочет питать разрывающееся сердце.
Горячими каплями – в ледяную воду. Ты держишь свечу над стаканом воды, из-под опущенных век наблюдая за змейкой стынущего воска.
Мы сидим на полу, переплетясь босыми ногами. И черт его знает, где кончаюсь я и начинаешься ты.
Ладони на коленях, губы на щеках.
Одна кровь на двоих.
Одна разорванная душа.
Пол устилают твои рисунки. С тысяч белоснежных листов смотрят мои глаза.
Ты подносишь свой бокал к моим губам. И допиваешь мартини поцелуем.
Кажется, это было тысячу лет назад.
Ты успел умереть, я – состариться.
Теперь ты воскрес.
А я все та же тридцатилетняя развалина.
Я слишком стар, чтобы ждать до завтра.
В моей голове все еще звучит твой голос – холодный, равнодушный, мертвый набор бессмысленных звуков.
Я слишком устал, воюя с жизнью.
А ты как всегда невыносимо жесток.
Как всегда. Все – на круги своя.

Кто научил тебя отвечать на вопросы пощечинами, мне узнать не дано.
Липкая кровь с тем странным привкусом металла, который пропитал нас обоих.
Стакан воды и розовые капли на ладони.
След любимой ладони – клеймом на левой щеке.
Тяжелый взгляд, скользящий по стремительно краснеющей рубашке. Полотенце в руках твоих, кровь на губах моих.
Ладонь на затылке и поцелуй в лоб. Закрывающиеся глаза, холодный запах металла. Холодящее лезвие в ладони, и тихий, срывающийся шепот, будто рефрен из ненаписанной песни:
- Я тебя так люблю, что пожалуй сейчас убью…
Неуверенный смешок. Ни тени страха. Все еще широко закрытые глаза.
Бери все – тело, душу, жизнь.
Бери – мы единое целое.
Бери.
Слезы с кровью пополам. Запястья, прижатые к стене. Лишние слова и ненужные обещания.

Шрам на моей ладони так и не зажил окончательно. Тонкая белая нить – от края до края, будто все линии, сплетенные воедино – жизнь, любовь, смерть… Непрошеная роспись в погибающих чувствах.
На часах пять.
Скоро рассвет.
Пора попытаться заснуть. В одиночестве, в беспокойстве, в сладком предвкушении странной встречи. Над моей постелью уже кружат духи прошлого.
Где-то там, за той гранью спутанных телефонных кабелей, ты смотришь за окно. Может, на ту же звезду. Ты улыбаешься одной из своих улыбок – той, что не успевает добраться до другого уголка губ – и точно знаешь, что один человек на свете засыпает с твоим именем на устах.
Ты знаешь, кому сегодня приснишься.

Яростная, потная борьба – будто за жизнь. Напряженные плечи, сведенные судорогой локти. Обжигающее дыхание и жесткий голос – по сердцу наотмашь. Сдавленная ругань сквозь зубы.
Тебе мало.
Мне – плохо.
Ты все еще прижимаешь меня к себе.
И тут меня тошнит – тобой, твоей любовью, моей испорченной кровью, моим разбитым сердцем.
Иногда мне кажется, ты просто ненавидел меня. Иначе почему твоя любовь была больной и развращенной, будто стареющая проститутка?
Пока отстирываешь простыни и собственную кожу, я успеваю заснуть – в твоей рубашке и своих слезах.
Я просыпаюсь среди ночи от твоего взгляда и хриплого вздоха.
Меня больше не тошнит.
Я все еще люблю тебя.

Я просыпаюсь в четыре часа дня от настойчивого трезвона в дверь. На пороге – бумажный пакет.
Я уже знаю, что в этой импровизированной посылке. Терпкий аромат забирается в мою голову, питает мозг, сердце, душу…
Апельсины.
Мы ели их в тот день, когда ты решил умереть.

Мы лежали на полу – твоя голова на моем животе, моя ладонь в твоих волосах. Пол усеян подсыхающими рыжими шкурками. Комната пахнет умирающим садом.
Ты поворачиваешься ко мне, ловишь мою ладонь и сжимаешь влажными апельсиновыми пальцами. И тихо говоришь:
- Ты меня отпустишь.
Я не слышу вопросительного знака в конце твоих слов. Потому что его там нет.
Ты встаешь с пола, выходишь в коридор. Когда хлопает дверь, я все еще лежу, вдыхая аромат фруктовой смерти.
Больше мы никогда не виделись.
И вот снова – апельсины.

Когда я вхожу в ресторан, ты уже там. За тем самым столиком, в том самом углу, на том самом стуле.
В судорожно сжатых пальцах – сигарета, глаза напряженно скользят по посетителям.
И вот ты видишь меня.
Я сажусь рядом.
Мне хочется сгрести тебя в охапку и никогда не отпускать. Ты вдруг подносишь ладонь к моему лицу, проводишь ей у щеки так, что я чувствую теплую тень твоих пальцев, и убираешь.
Тонкие серебряные нити, связывавшие наши тела все это время, рвутся.
На этот раз навсегда.
Ты плохо выглядишь. И пусть твой дорогой парфюм, и сигареты, и новое пальто призваны отвлечь меня от посеревшей кожи и темных провалов под глазами, на периферии сознания я улавливаю витающий вокруг тебя аромат.
Так пахли умирающие в наших ладонях апельсины.
Ты дышишь едва сдерживая рвущий на части кашель.
И что-то внутри меня обрывается, когда ты говоришь еще одну строчку из той не спетой песни:
- Прости меня. Хотя бы теперь – прости меня.
Я молчу, не в силах выдавить ни звука. Но я понимаю, что значат твои слова. И от этого будто становится еще холодней.
И когда твои ладони зарываются в мои волосы, твои губы скользят по моим щекам, я молчу.
Когда ты глухо вдыхаешь мой запах и грустно улыбаешься, вспоминая об апельсинах, я молчу.
Когда ты целуешь меня в лоб и обнимаешь так, будто хочешь оставить след в собственной душе, я молчу.
Когда пара из-за соседнего столика возмущенно отворачивает головку своего не в меру любопытного ребенка в сторону от нас, я молчу.
Когда ты в последний раз сжимаешь мои ладони, встаешь и направляешься к двери, я все еще молчу.
Но когда ты переступаешь порог, ты слышишь кое-что:
- Простил.
Ты выходишь, не оборачиваясь. Но по тому, как встрепенулись твои еще слабые крылья, я понимаю – ты слышал.

Начиналась последняя метель. Люди торопились домой, дети с восторгом подставляли ладони под умирающие снежинки.
Он шел по улицам когда-то родного города, зная, что видит свой последний снег. Завтра тусклое солнце продрогшей весны взойдет без него.
Он шел, все еще сжимая в руке свою последнюю сигарету, и вдруг остановился. Сердце будто сжало стальной рукой. Миг – и мир встал на свои места.
Сигарета все еще тлела в его похолодевшей ладони.

В двух кварталах отсюда бледный мужчина, вот уже час сидевший за столиком в углу старого ресторанчика, уронил лицо в ладони и заплакал.
Часы у него на руке все еще бессердечно шептали «тик-так, тик-так».
Они все еще пытались считать время.


Inspired by «The Outsiders», R.E.M.

URL
   

to remember

главная